Кровавое ограбление или ритуальное жертвоприношение? 105 лет назад в Оренбурге был убит маленький мальчик

_{Вручение почетного революционного Красного Знамени ВЦИК оренбургским рабочим за героизм, проявленный при защите города во время наступления Колчака. 12 июня 1921 года. Фото из фондов ОГИКМ}

16 апреля 1921 года Константин Попов, завхоз отдела охраны материнства и младенчества при городском совете, подошел к дому №46 по улице Воскресенской (сейчас это улица Кобозева). Городские власти собирались передать этот купеческий особнячок, разбитый на коммунальные квартиры, под детприемник, и Константину Ивановичу нужно было осмотреть здание: что там придется перестроить, где провести ремонт… Еще проходя по улице, он заметил, что у окна второго этажа стоит мальчик. Это было хорошо: время рабочее, вдруг никого в квартире не оказалось бы — пришлось бы уходить, а потом возвращаться снова. А так — пацан откроет. Поднявшись по лестнице, Попов постучал, но из квартиры не донеслось ни звука, будто там и нет никого. Тогда завхоз толкнул дверь, которая оказалась не запертой, и шагнул внутрь. У окна он увидел мальчишку лет десяти, замеченного с улицы. Вот только теперь ему стало понятно, что мальчик не стоит — он висит на тонкой бечевке, привязанной к балконной ручке. Лицо ребенка было залито засохшей уже, свернувшейся кровью. Кровь в комнате виднелась повсюду: брызги на стенах, лужи на полу… Попов захлопнул дверь и помчался в милицию.

_{Коллегия Чрезвычайной комиссии ГПУ, 1921 год. Фото из фондов ОГИКМ}

На месте преступления обнаружен кровавый отпечаток изящной туфельки

Прибывший вместе с агентами угрозыска врач установил, что на голове мальчика имеются две глубоких, до кости, рубленых раны — из них, очевидно, и хлестала кровь. Умер он, однако, не от этого — был задушен, это выяснилось два дня спустя при вскрытии. Очевидно, убийца пытался замести следы преступления и подвесил уже мертвого ребенка на ручке, изображая суицид. Глупо, конечно, и очень наивно было рассчитывать ввести следствие в заблуждение таким образом — а голову паренек что, тоже сам себе раскроил? Кстати, здоровенный косырь, весь в крови, валялся тут же, на полу. Косырь — это большой тяжелый нож, который предназначен не столько для резки продуктов, сколько для их рубки. Делали его обычно из обломка косы, потому и название такое… Что-то вроде русского мачете, по сути.

_{Фрагмент протокола судмедэкспертизы. Фото из архивного уголовного дела}

В целом, наивность преступника вкупе с характером улик (столько крови, разбрызганной по всей комнате, указывало, что убить жертву удалось не сразу) не ввела сыщиков в заблуждение, а, наоборот, подсказала им, что искать следует не профессионального уголовника, не душегуба-рецидивиста, а человека неопытного, пошедшего на преступление, по крайней мере, такое страшное, впервые.

Осматривая комнату, агенты губернского угрозыска нашли одну очень любопытную улику: убийца наступил в лужу свежей крови и оставил на паркете один очень отчетливый отпечаток обуви. Эксперт тут же его сфотографировал — и фотография, на которой, честно говоря, трудно что-то разобрать (то ли изначально была плохой, то ли выцвела за век с лишним), до сих пор хранится в давно списанном в архив уголовном деле. Вот она:

_{Фото с места преступления, подшитое к архивному уголовному делу}

Отпечаток этот давал сыщикам две зацепки. Во-первых, он был очень мал — то есть убийца имел миниатюрную ногу. Во-вторых, на правом ботинке была изорвана подметка.

Из рапорта Степана Зотова, уполномоченного губернского угрозыска:

— Отпечаток несомненно и определенно принадлежит маленькой дамской ножке или средней детской, но ни в коем случае не мужской. По отпечатку каблука можно самым определенным образом сказать, что он принадлежит дамскому ботинку, ибо он очень мал. Кроме того, отпечаток подметки имеет массу извилин, и посредине есть пустой просвет, из чего можно вывести заключение. Что подметка не целая, иначе след был бы ровный и гладкий.

Итак, убийца был женщиной изящного сложения и носил туфли на тонком каблучке… Сильно потрепанные, требующие починки, туфли.

Мальчик не открывал дверь незнакомым. Значит, убийца — кто-то из близких?

Тут в квартиру ворвался хозяин — отец убитого мальчика. 35-летний Василий Гончаров служил в Красной Армии — писарем в штабе 49-й стрелковой дивизии. В 1920 году дивизия стояла в Саратове, где он и был зачислен в штат; в начале 1921, незадолго до этих событий, ее передислоцировали в Оренбург. Так Гончаров со своим семейством и оказался в нашем городе, на улице Воскресенской — в комнате, которая теперь была залита кровью его ребенка... 

_{Анкета, заполненная отцом погибшего мальчика}

Была у писаря жена Наталья, портниха, которая незадолго до того уехала в Москву — ухаживать за больной матерью. Василий остался дома с детьми: 14-летним Алексеем и 9-летним Валентином. Валя и висел на бечевке у балкона…

Из протокола допроса Василия Гончарова, отца убитого ребенка:

— Я со своим сыном Алешей ушел на службу в отдел снабжения 49 дивизии [от редакции: да, 14-летний подросток работал писарем в воинской части, тогда это было нормальным: грамотных людей катастрофически не хватало, и командование охотно пользовалось услугами детей]. Дома остался сын Валентин. Он нам готовил обед. Вале я строго приказал никому не открывать и никого не пускать в дом. Сын был очень послушный, и никого не пускал. Незадолго до убийства к нам приходили солдаты для осмотра квартиры, и он им двери не открыл, соседи могут подтвердить.

Тут у сыщиков появилась еще зацепка: очевидно, это был кто-то, кого мальчик знал и не побоялся впустить. Они стали допытываться у отца (имея в виду кровавый отпечаток женской ноги): может, к нему какая дама захаживала, и сын ее знал?

Из протокола допроса Василия Гончарова, отца убитого ребенка:

— При жене приходила жена сотрудника отдела снабжения артиллерии тов. Смирнова, и без моей жены она тут не была. Еще ходила жена письмоводителя тов. Евдокимова, Галина Ивановна. Она была у меня на квартире вчера, 15 апреля. Пришла, когда я был еще на службе. Я вошел, поздоровался, она спросила, не получал ли я письма от жены (моя жена уехала в Москву к больной матери, а с нею уехал и Николай Евдокимов, в отпуск по болезни). Я сказал, что писем не получал, она распрощалась со мной и детьми и ушла. Когда ушла Евдокимова, сын Валя стал за обедом рассказывать, что Галина Ивановна гадала ему на картах, и выходили три раза тузы, и она ему сказала, что, значит, скоро приедет мама.

А вот это было уже очень-очень интересно, потому что у трупа ребенка на полу валялось несколько игральных карт. Поначалу оперативники не больно-то на них обратили внимание, ну, лежали и лежали, там вообще много чего валялось, вся квартира была перевернута вверх дном… Но теперь эта деталь «заиграла» совсем иначе.

Кстати, о беспорядке. Прямо в кровавых лужах лежал немудреный скарб семьи Гончаровых: посуда, тряпки, бумаги. Сундук, на котором спал Валентин, оказался вскрыт и перевернут. Сыщики попросили Гончарова составить список пропавших вещей. Он составил, и список этот оказался внушительным:

- дамское демисезонное пальто синяго цвета на шелковой подкладке стального цвета;

- юбка и кофточка белого цвета «букле»;

- желтые дамские шевровые ботинки с лаковой отделкой фирмы «Вейс»;

- 2 с четвертью аршина зеленаго плюша с черной полосой;

- 4 с половиной аршина коричневой бумажной материи с черными пятнами;

- черный мужской костюм английской шерсти, состоящий из брюк, жилета и пиджака;

- 7 аршин ситцу белаго в серую клетку;

- черное детское недошитое пальто;

- зеленый сатин 4 аршина;

- 2 с четвертью аршина шелковаго темно-синяго цвета шифона;

- 3 наволочки с кружевной прошивкой;

- 1 дамския черныя чулки.

Нам сейчас может показаться, что это пустяк, подумаешь – тряпки украли… Но по тем нищим временам это было целое состояние. В подворотнях резали и за старые протертые портки, а тут — шелк, лакированная кожа, шерсть английская… Хозяйка, как уже говорилось, шила на заказ, дорогая ткань у нее была всегда, и это многим было известно. Убийца взял немалый куш, очень немалый!

_{1920 год, митинг в Оренбурге. Фото из фондов ОГИКМ}

Прекрасная дама с кокаиновой зависимостью

Прямо с места преступления оперативники выехали к Галине Евдокимовой — той, что днем ранее гадала мальчишке на картах. Жила женщина неподалеку, на улице Каратаевской — теперь она называется Григорьевской.

И сразу по приезду стало понятно, что с этой молодой (23 года) и очень красивой дамой что-то не так.

Из рапорта Александра Белова, уполномоченного губернского угрозыска:

— Придя в ея квартиру, ее мы застали за картами. Евдокимова неоднократно и настойчиво спрашивала о мотивах обыска, а потом назвала нас нахалами, и вместе с тем неестественно смеялась. По первому моему предположению, она была пьяна, но из более подробного наблюдения выяснилось, что не пьяна, но вместе с тем какая-то странная и неестественная.

Более опытный сыщик Зотов причину этой неестественности понял сразу: опьянение было не алкогольным, а наркотическим. Евдокимова употребляла кокаин, который на сленге того времени именовался марафетом. Тогда это не казалось чем-то из ряда вон выходящим: кокаином, стоившим относительно немного, баловались и представители богемы, и ответственные партийные работники, и даже беспризорные дети: по данным статистики, на «марафете» сидело до 70% малолетних оборванцев! Детишкам, ночующим у асфальтовых чанов и живущим мелкими кражами, порошок помогал проще переносить голод и холод... Власти пытались с бороться если не с наркоманией, то хотя бы с наркоторговлей, Совнарком издал указ «О борьбе со спекуляцией кокаином», чекисты даже ставили к стенке особо ретивых оптовиков, но бизнес процветал. В общем, и в провинциальном Оренбурге найти «марафет» можно было без особого труда. И Галина Евдокимова, очевидно, в этом преуспела незадолго до прихода сыщиков.

Когда те стали расспрашивать ее о дружбе с семьей Гончаровых, она особенно оживилась.

Из рапорта Александра Белова, уполномоченного губернского угрозыска:

— Она скороговоркой заговорила: «У них очень интересный мальчик Виктор, до чего интересный, ужас-ужас, он на днях рассказывал, что в ихую комнату зашел неизвестный мальчик, который с окна украл папиросы, а он со своим братиком выгнали его с лестницы, а теперь тот мальчик-вор грозится его убить, так что Виктор из дому выйти боится».

То есть Евдокимова, которой даже не сказали, что Валентин (не Виктор — то ли правда забыла, то ли нарочно ошиблась) убит, как бы невзначай подсунула оперативникам подозреваемого: ищите, мол, мальчишку, укравшего папиросы. Забегая вперед, скажем: позже агенты опросили «братика» Алексея, он ни о каком случае с папиросами ничего не знал. То есть Евдокимова с ходу стала направлять их ложный след. Подозрительно? Очень!

Уполномоченный Зотов попросил ее разуться и не очень удивился, обнаружив, что подметка на правой туфле сильно изодрана.

Из рапорта Степана Зотова, уполномоченного губернского угрозыска:

— Когда я и Белов поставили ботинок на след, то выяснилось, что каблук и подметка своим размером, а также шероховатостью, сходны в точности.

Конечно, сыщики тщательно осмотрели туфельку на наличие крови, но не нашли ничего: подошва была тщательно вымыта. На вопрос, мыла ли она обувь, Евдокимова ответила: нет. Почему же она мокрая? Да потому, что на улице лужи! Это еще больше убедило агентов в том, что Галина Евдокимова и есть убийца.

Из рапорта Степана Зотова, уполномоченного губернского угрозыска:

— Если допускать, что ботинки были прополосканы случайно в лужах после дождя, то, несомненно, остались бы следы грязи, тем более что ботинки порваты и имеются впадины и промежутки, где обязательно должна бы застрять грязь, а ее нет.

В общем, сыщикам все стало ясно: Галина Евдокимова уничтожила улики, завралась, да и в целом ведет себя очень странно, понятно, что убийца — она. Но вот загвоздка: где украденные вещи? Обыск в ее нищей комнате, где и мебели-то почти не было, проводился «самым тщательным» образом, но результатов не дал.

_{Протокол обыска в квартире Евдокимовой. Фото из архивного уголовного дела}

Евдокимову арестовали и отправили в дом лишения свободы, аналог нынешнего СИЗО, а сами принялись наводить справки.

Жила искусством и пристрастилась к наркотикам

 Как уже говорилось, и семья Гончаровых, в которой погиб ребенок, и семья Евдокимовых прибыли в Оренбург со штабом 49-й дивизии. Не успев обрасти новыми знакомствами, они так и жили тесным мирком: мужья вместе служили, жены меж собой дружили. Круг близких знакомств включал 7-8 семей, не больше. По ним-то и отправились оперативники.

Про Гончаровых никто ничего плохого сказать не мог: глава семьи — спокойный, уравновешенный, не пьющий. До Первой мировой работал столяром на московской мебельной фабрике, потом стал тянуть армейскую лямку. В Гражданскую сразу принял сторону красных: особо не геройствовал, но служил честно. В работе прилежен, поручения выполняет ответственно. И жена — образцовая домохозяйка: в квартире чисто, дети накормлены, обстираны. Опять же, шьет отлично, денежку в семью приносит. Про мальчишек — и младшего, погибшего, и старшего, того, что с отцом работал, отзывы положительные.

Из протокола допроса свидетеля, военного бухгалтера Владимира Лепорка:

— Ничего плохого про семью Гончарова сказать не могу, они трудолюбивые. Один из мальчиков служит у нас, очень старательный, не грубиян, не лодырь. И Валентина я знал, он был очень умный и хозяйственный мальчик.

А вот по поводу семьи Евдокимовых говорили куда хуже. Николай, муж подозреваемой, был в общем-то человеком бесконфликтным, но со странностями: любил выражаться путано и затейливо, чтобы казаться умнее, чем есть, имел склонность пускать пыль в глаза. Деньги у него в руках не держались, жили они с женой ужасно бедно. К тому же он был сильно контужен в «германскую», поэтому заикался и вообще был болезненно нервным. Собственно, из-за обострения болезни его и отправили в Москву, нервишки подлечить.

_{Справка о болезни Николая Гончарова, мужа подозреваемой}

Что же до самой Галины, то она порой закатывала скандалы, ссорилась с людьми, тут же мирилась и снова ссорилась, капризничала и интриговала. В этом тесном мирке ее, похоже, не любили и терпели по большей части из-за мужа.

Из протокола допроса свидетеля, военного делопроизводителя Александра Жилина:

— С Евдокимовой я познакомился в Саратове. На меня она произвела впечатление ненормальной. Она хитрая, как лисица. Когда бы я ни приходил к ним, Евдокимова жаловалась, что ей плохо, недостает одежды и пищи. Часто просила достать кокаин, но я не мог достать.

Тут из столицы прибыл Николай Евдокимов. Он был шокирован тем, что супруга находится в тюрьме и подозревается в убийстве. И тут же написал в угрозыск обстоятельное, на пяти страницах, но донельзя запутанное письмо, в котором горячо оправдывал жену.

Из письма Николая Евдокимова, военного делопроизводителя, мужа подозреваемой:

— Прибыв с Австро-Германского фронта в Москву в 1918 году, я познакомился посредством товарищей с Галиной. Она служила в торговом доме «Кадэ» и вместе с тем училась в балетной школе Нелидовой. Она не была ветрена, как обыкновенно бывают женщины... Она смотрела на жизнь серьезно, занималась балетным искусством и всецело отдавалась ему. Когда мы познакомились ближе, она говорила, что у нее много поклонников, но она смотрит на них сквозь пальцы, так как это люди недостойные. Долгое время я наблюдал за ней, она себя держала скромно. Я ей предложил выйти замуж, но она сказала, чтобы я еще подумал, так как это не шутка. Когда я женился на ней в 1919 году, то взял ее в полном смысле барышней.

_{Знаменитая балерина Лидия Нелидова, суперзвезда начала 20 века. В ее школе училась Галина Евдокимова. Фото kino-teatr.ru}

Ну, насчет ее целомудрия у оперативников было иное мнение — и свидетели всякого нарассказывали, и при обыске у Галины было найдено письмо от мужнего сослуживца, которое начиналось словами «Милый и славный Галчонок», а заканчивалось «не могу больше ломаться, быть всегда начеку, и так совершенно не стало нервов».

_{Фрагмент любовного письма, подшитого к делу}

Но рога делопроизводителя Евдокимова — это его личное дело, к убийству отношения не имеющее.

Из письма Николая Евдокимова, военного делопроизводителя, мужа подозреваемой:

— Первое время она была полубольна душой, и изредка, когда на нее находила тоска, прибегала к наркотикам, но, когда я стал это замечать, просил ее бросить кокаин, она послушалась меня и больше не употребляла.

Тут тоже сыщикам было, что возразить, но и это прямого отношения к убийству не имело. Тем временем из Орловской губернии пришел ответ на запрос ГубЧК. Оказалось, что Галина Евдокимова, урожденная Сабурова, вообще-то была при крещении названа Агафьей, а Галиной стала представляться позже — ради сцены, чтобы звучало не так простонародно. Оказалось, родилась она в зажиточной мещанской семье, отец был управляющим фабрикой и даже имел небольшое именьице. После революции семья погрузилась в страшную нищету, и вот тогда-то Агафья-Галина была вынуждена пойти в продавщицы, а потом и выскочила замуж за контуженого писаря, уехав с ним в оренбургскую глушь…

Краденый ситец «всплыл» на толкучем рынке

В принципе, сыщикам было понятно: ребенка убила Евдокимова. Но сама она это категорически отрицала, а доказательств вроде отпечатка ботинка было недостаточно. Опер Зотов, конечно, здорово себя проявил с этим отпечатком, настоящий оренбургский Шерлок Холмс, безо всякой иронии, молодец; но статья-то подрасстрельная, тут железные факты нужны — показания свидетелей, например… Но никто ничего не видел и не слышал, соседей ни в доме Гончаровых, ни в доме Евдокимовых во время убийства не было. Поставить точку в деле могли бы украденные вещи, но они как в воду канули. Даже ту дозу кокаина, которой Евдокимова заправилась перед арестом, она купила на деньги, вырученные от продажи собственной кофточки — чуть ли не последней. Накануне убийства продала ее на базарчике, и свидетели есть...

И вдруг один из агентов, которого отправили перетряхивать всех скупщиков краденого, притащил в здание губернского угрозыска продавца с «толчка».

Из протокола допроса Абдуллы Ахметзянова, задержанного на толкучем рынке:

— Я продавал материал, который 22 мая купил здесь же, на рынке. Ко мне подошел человек, на вид лет 22, одетый в черную гимнастерку, такие же брюки и желтые гетры. Он предложил этот материал купить, который я, осмотрев, срядился купить за 100.000 руб. Человека, у которого я купил материал, видел только первый раз, где он проживает, не знаю. Лицо у него чистое, при разговоре заикается.

Черная гимнастерка да желтые гетры — так себе примета. А вот то, что он заикается — сильно сужает круг поиска! Как говорил один из оперов в «Месте встречи», «Горбуна легче шукать». Впрочем, тут и шукать не пришлось — один заика на примете уже был.

_{В первые годы советской власти стране страшно не хватало бумаги, и документы — в том числе по самым жутким уголовным делам — писались на чем попало. Вот, например, что мы видим на обороте протокола допроса подозреваемой в убийстве: не разрезанные фантики для карамелек с именами детей и веселыми загадками} 

Николая Евдокимова даже не пришлось доставлять в тюрьму: он сам пришел туда на свидание с женой, и его сразу взяли под локотки. Будучи человеком нервными впечатлительным, он пришел в ужас, запаниковал и немедленно «раскололся». И тут же, своей рукой, написал заявление о явке с повинной. На пяти листах! С многочисленными повторами и философскими отступлениями, но очень подробно написал.

Из заявления Николая Евдокимова, мужа подозреваемой в убийстве:

— На вещи я случайно напал, в этом прямо и откровенно сознаюсь. Я не допускал той мысли, что жена могла совершить такое преступление, и мне совестно было за нее, и я прибегнул к наркотикам, чтобы забыться. Когда я ходил по комнате, то доска одна как-то поддалась, и меня это заинтересовало. Я открыл доску и увидел мешок. Вещи были там. Мануфактуру я продавал потому, что мне существовать было не на что, но, раз власти сами нашли, так сказать, нить к этому, то я откровенно с чистой совестью открываю все это, даже указываю место, где хранятся похищенные вещи, благодаря тому лишь, что совесть сама подсказывает мне, и для того, чтобы искупить свою вину.

Группа выехала на квартиру Евдокимовых, и, действительно, в полу возле кровати была обнаружена шаткая доска. Под ней, в пыли и паутине, лежжал крапивный мешок с вещами Гончаровых — в нем все было строго по списку, составленному отцом убитого ребенка.

После этого на допрос вызвали и Агафью-Галину Евдокимову. Изворачиваться дальше было уже невозможно, и она дала признательные показания.

Из протокола допроса Агафьи (Галины) Евдокимовой, подозреваемой в убийстве:

— Я придумывала, как достать средства к существованию, и решила пойти в квартиру Гончаровых, где, я знала, был один мальчик Валентин… Я постучала, Валентин спросил, кто это, узнал и впустил меня.

Далее она рассказывает, что стала снова гадать мальчишке на картах, чтобы скоротать время до прихода отца со службы. Когда мальчик склонился над столом, она дважды ударила его по голове косырем. Естественно, нож, даже тяжелый, не смог сразу пробить черепа, и ребенок стал, визжа и разбрызгивая кровь, метаться по комнате. Евдокимова испугалась, что крики будут слышны с улицы, схватила лежавшую на стуле веревку, повалила Валю на пол и задушила свою жертву.

Из протокола допроса Агафьи (Галины) Евдокимовой, подозреваемой в убийстве:

— Я подвесила его за ручку балконной двери, стала собирать вещи и класть в мешок, принесенный с собою. Какие были вещи, точно не помню, но были и мужские, и женские, и материя… Я быстро ушла к себе в квартиру, вскрыла в спальной комнате одну доску и положила вещи, а доску забила.

Циничное убийство и «черносотенные слухи»

Собственно, на этом следствие было завершено. Дело передали в губернский революционный трибунал, и 21 июня 1921 года перед ним предстали трое: Агафья Евдокимова, обвинявшаяся в убийстве ребенка, ее муж Николай Евдокимов, обвинявшийся в укрывательстве и сбыте краденого, и Таисия Кудрякова, соседка Гончаровых, обвиняемая… «в распространении черносотенных слухов».

_{Первый лист приговора, вынесенного 105 лет назад}

Тут нужно сделать маленькое отступление. Уже после похорон мальчика Вали чекисты заметили, что на его свежей могиле стали появляться новые кресты — вдобавок к одному, поставленному изначально. Их тайно приносили и ставили какие-то люди, уверенные, что ребенок погиб в результате кровавого религиозного ритуала. Ведь смерть его случилась во время Великого поста, незадолго до Пасхи, и народ был уверен, что «это евреи подкупили убийцу за большие деньги, ведь им всегда нужна кровь человеческая перед Паской». Дело приобретало политический душок: ведь именно антисемитские («черносотенные») настроения частенько подпитывали бунты против Советской власти, которые периодически вспыхивали в Оренбуржье на протяжении 20-х годов. Мол, кто у большевиков верховодит? У Троцкого настоящая фамилия какая? А не пьют ли коммунисты кровь христианских младенцев?

Разбирая эти слухи, чекисты и вышли на соседку Гончаровых, которая будто бы рассказывала, как своими глазами видела наполненную кровью бутылку, оброненную убийцей на лестнице. Но тут все было шито такими белыми нитками, что члены трибунала отнеслись к обвинению женщины в антисемитизме скептически. 

_{Вообще-то, расследовала дело милиция, но и чекисты за этим приглядывали. Документ из архивного уголовного дела}

В итоге трибунал в составе председателя Галкина и Шумакова с Рожковым приговорил:

- Евдокимову Агафию Ивановну, 23 лет, РАЗСТРЕЛЯТЬ;

- Евдокимова Николая Андреевича, 24 лет, подвергнуть лишению свободы с принудительными работами сроком на ОДИН ГОД;

- Кудрякову Таисию, 32 лет, считать по суду ОПРАВДАННОЙ.

Два дня спустя, 23 июня 1921 года, приговор в отношении Агафьи-Галины Евдокимовой, бывшей балерины и заядлой кокаинистки, пошедшей на страшное преступление ради кучи дорогого тряпья, был приведен в исполнение.

_{Сухая казенная переписка по поводу расстрела женщины, убившей ребенка}

Напоминаем, что все истории в проекте «Оренбургский ретро-детектив» не выдуманы: тексты основываются на реальных уголовных делах, хранящихся в Объединенном государственном архиве Оренбургской области